Два пути к власти. Книга I.

О чём книга

Двое немолодых людей — университетская преподавательница Вера Николаевна и бизнесмен Роман — гибнут в один день в одной аварии и приходят в себя в другом мире, порознь и с разницей в три года. Ей достаётся не тело, а половина тела: она делит его с настоящей хозяйкой, юной принцессой Луизой, которая идёт к трону через постели полезных мужчин. Ему — ошейникПредупреждения, проверяемые сканеромВ книге есть люди или существа в положении несвободы: рабство, работорговля, плен, ошейник, клетка, цепи, купля-продажа людей. Несвобода — часть сюжета, а не метафора. серва, кнут и потом роль самозванца, которого заговорщики готовят на чужой престол. Книга держится на том, что оба героя — люди за шестьдесят в молодых телах и знают о жизни куда больше тех, кем притворяются.

Что работает

Сильнее всего — женская линия, и не из-за переноса душ, а из-за соседства. В одном теле живут две женщины, которые друг друга не выбирали, и автор не спешит делать принцессу симпатичной. Открывающая сцена задаёт эту неловкость сразу:

Вера Николаевна очнулась от смутного ощущения, что кто-то гладит ее по лодыжке. Нежно, осторожно, будто боясь разбудить.

«Это еще что за наваждение? Это у меня сон такой?» — подумала она и, не открывая глаз, подтянула ногу под себя. Шестьдесят пять лет как-никак недавно стукнуло. Второй муж умер семь лет назад. Ноги после почти сорока лет работы преподавателем в университете и заработанным там вместе с оскорбительно маленькой пенсией варикозом привлекательность для кого-либо уже давно потеряли и напоминают о себе только постоянными болями и судорогами. Какое уж тут нежное поглаживание!

«Стоп! Да что вообще происходит?» — окончательно пришла в себя женщина.

В трёх абзацах сделано то, на что многие книги тратят главу: возраст героини, её одиночество, её смерть — и чужая рука на ноге, которую не убрать, потому что нога уже не своя. Дальше эта деталь окажется не шуткой: телом распоряжаются без Веры Николаевны, а она может только чувствовать.

Второе, что работает, — циничная арифметика двора. Луиза объясняет свои планы так, как объясняют смету, и это единственное место, где книга по-настоящему про галантный век, а не про костюмы:

— Ты… — Вера Николаевна, едва не потеряв дар речи, перешла на это обращение. — Ты пыталась соблазнить собственного дядю? Но это же ни в какие рамки…

— Ай, перестань, — отмахнулась девушка. — Он мне дядюшка четвероюродный. А, может, и брат какой-нибудь пятиюродный. Не будь такой ханжой! Кроме того, мы все, высшая знать королевства, в какой-то степени друг другу родственниками приходимся. Что же теперь в монастырь уходить из-за этого что ли?

— Но зачем тебе это нужно? — Вера Николаевна невольно включилась в обсуждение проблемы соблазнения непонятного то ли дядюшки, то ли брата, который в силу отдаленности родства, кровной родней мог уже не считаться. — У меня складывается впечатление, что никаких чувств ты к нему не испытываешь?

— Чувств? — презрительно усмехнулась собеседница. — Все-таки из какого дикого угла ты вылезла? Мы живем в галантном веке и в галантном королевстве. Никакие особые чувства для близости не требуются.

В реплике нет ни соблазна, ни стыда — только расчёт: близость здесь валюта, и принцесса искренне не понимает, чего от неё хотят. Вера Николаевна сначала возражает ей, как преподаватель студентке, а через полстраницы уже подсказывает, как устроить всё половчее. Вот это раздвоение живее любой интриги.

Мужская линия написана другим голосом — резким, разговорным, с ворчанием на грани мата:

Спину обожгла резкая боль!

— Ой! Ёёёё! — выругался я, пытаясь понять, что, собственно говоря, происходит?

Пока соображал, в воздухе раздался свист, и на мою спину обрушился новый удар. Если не ошибаюсь, то меня сейчас секут кнутом. И делают это безжалостно.

Я же, в конце концов, умер! Я это точно знаю. В таких автокатастрофах, в какую я попал, не выживают. Можно как-то понежнее с покойником обращаться? Или это мой персональный ад такой? А где же уютные сковородки, на которых грешникам полагается с комфортом сидеть?

Роман весь такой: огрызается, торгуется, прикидывает шансы даже привязанным к бревну. Ему достаётся вся боевая часть — порка, дуэль на шпагах, оборона замка, — и там, где он говорит сам, книга идёт бодро.

Что не работает

Ровно там, где герой перестаёт говорить и начинает пересказывать. Значительная часть мужских глав — это чужие рассказы: падре Бертольд излагает историю королевства, граф Джереми объясняет, куда и зачем они едут, сам герой подводит итоги за месяц вперёд и обещает рассказать об этом чуть позже. Событий много, сцен мало. Вторая беда — обещание из аннотации: два пути, две судьбы, одна цель. За весь том пути не пересекаются ни разу, герои даже не знают, что оба здесь, и читатель, пришедший за встречей, закрывает книгу ни с чем. Плюс серийные швы: посреди текста осталось авторское извинение перед читателями за паузу в выкладке глав из-за переезда.

Как написано

Простыми предложениями, чуть длиннее среднего по каталогу, и с любовью к обстоятельности: где стоит поставец, как называется козетка, чем нижний кварт отличается от контрвыпада. Повторяющихся пятисловных цепочек тут в пять с половиной раз больше, чем в среднем по каталогу, но это не болезнь текста, а шапка: каждая глава открывается одной и той же датой по летоисчислению церкви Пятерых и напоминанием, за сколько лет до появления героини всё происходит. Первые главы это спасает от путаницы в двух хронологиях, к тридцатой — начинает раздражать.

Читается ли как ИИ

Нет: слишком много живого сора. Герой перебивает сам себя, автор влезает в текст со скобками и пояснениями, героиня спорит сама с собой посреди чужой реплики. Ровного машинного шва здесь нет — есть человек, который пишет быстроТемп романтической линииПервый поцелуй главной пары находится в интервале от 10 % до 30 % текста. Сближение занимает первую треть книги, дальше развивается уже сложившаяся пара. и правит мало.